Койот Обскура
Щенок степной чайки
Здесь и сейчас холодная весна трогает нежных синиц и туманом кутает небо. В кухню вползает скомканное утро, чтобы воровать медные ложки. На подоконнике щёлкает нервное радио. В расставленные по всему дому банки капает с потолка ржавая вода, и стекают остатки солнца.
Так заведено, у хозяина завтраком молоко и салат из имбиря и полыни, у хозяйки – пять кубиков спрессованной корицы и гора нераспечатанных писем. Щипцами для сахара срывает с них марки и складывает в чашку с синими воробьями. В коротких красных пальцах мелькают крылья конвертов – в них всегда пустые письма. Это ритуал, потому никогда их не распечатывает. Можно было бы самой придумать трогательные романы и сентиментальные строки, но в голове потонули все корабли. Носом течёт морская кровь. И губы и пальцы в красном. Дыхание зависло на пиках горьких скал.
Тянет руки к маленькому бубну, ударяет кончиками пальцев по рисункам звёзд и щерящимся лисам. Те лают, точно хриплые колокольчики. И на этот звук со второго этажа сбегает домашний врач при рыжем хвосте и с моноклем. Прикладывает свой мокрый чёрный нос ко лбу хозяйки, слушает её вересковый гулкий запах. В глазах читаются, уже как пять лет подряд, стихи поэта птичьего века. А потом стук железных каблуков – по всему дому суета, открывают окна. Со двора, из кустов черноплодной рябины слышится стрёкот и шелест.
Хозяйка задумалась, перебирая в голове берега. Встрепенулась, указывает на окно пальцами, унизанными кольцами, на которых подвязаны крючки и бубенцы. Прозвенела, мол, птицы.
Хозяин делает вид, что не видит сцены – представление неустанно перебирается из сегодня в завтра.
Достаёт из правого кармана свёрнутую в десять раз газету без единой картинки и буквы. Медленно развернув её, утыкается в пустые колонки: читает на белом о белом. Тогда хозяйка ударяет руками по воздуху, звонко плачет медь. Домашний врач собирает конверты и складывает из них бумажных птиц. Она вплетает их в волосы окровавленными пальцами. В голове танцует стая красных журавлей, а под сердцем натягивается пламя. Ритуал должен продолжаться, но в этом импровизированном душевном костре горит и терпение, и последние остроухие маски.
Хозяйка с ногами влезает на стол. Вооружившись щипцами для сахара, достаёт из-под лиловых своих тяжёлых вен красных птиц. И по одной кидает их на стол. В его чашку, в его тарелку, в его безобразно белую газету. По всему столу течёт молоко и кровь. И летают перья.
По радио передают кошачий вальс. Мурча горлом невыразимую тишину, хозяйка босыми ногами ступает по столу к хозяину. Тот невозмутимо вытаскивает из левого кармана деревянную клеть и осторожно складывает в неё птиц. Из их багровых клювов вылетают густые капли и падают вверх, на молочный потолок. Ветер стучит по оконному стеклу ложками. Хозяин, вопросительно посмотрев на хозяйку, роняет на её плечи остроклювый укор. Глухо ухая, укор цепляется за её плечо и от такой тяжести они вместе проваливаются на этаж вниз. В подвал к чёрной плесени. Она сову эту презрительную бы сунула в салат, только торчали бы лапы. Если бы голову хозяйки не унесло синее небо, если бы плечи не разнесли по разным углам полевые мыши, если бы бубенцы не проросли плодоносными яблонями.
А потом на арабских жеребцах, на трёхгорбых верблюдах, на золотых ослах к ней тянулись герои самых разных мастей. Первое время думали, что в темноте заточена принцесса, по старому обычаю хотели её спасти. Обливаясь потом, израненные, едва живые, герои пробирались через пасти многоликих чудищ и ужасный подвальный хлам. Целовали хозяйку в губы и понимали, что она стара уже для этих игр, так стара, что всё пониже груди – птичье тело. Так стара, что вместо пальцев – ветки, а вместо сердца по утрам всходит новое солнце. Герои обращались тенью, и уходили с первыми рассветными лучами, так и не узнав, что она сама не хотела уходить.
Но ритуал должен продолжаться. Здесь и сейчас идёт бой: серая тварь по плечо отгрызает рыцарю руку. Из раны хлещет черничная кровь. Герой стонет. Шатается, пьяный от боли. Падает на колени, над ним, для последнего удара до самых рёбер, изготавливается остроклювая голова. Впиваются в плоть острые когти. Тяжело тянутся последние секунды.
Как вдруг загорается-появляется верный рыжий… рыцарский конь?... Нет, огромный кудрявый лис. Он тявкает и сметает хвостом в один угол и хлам, и тварей, и непроглядную тьму. Он зализывает страшную рану и ведёт рыцаря к ветвистой яблоне, где у корней в гнезде из лески и лент спит хозяйка…
***
Новое, свежевыкрашенное утро. По углам кухни раскинулась паутина, все окна перебиты, потерялось старое радио, вместо него переговариваются садовые птицы. Хозяин сидит, откинувшись на стуле, чуть поодаль от огромной дыры в полу. Хозяину нехорошо, плывут перед глазами гордые черничные чайки, поёт гимн облакам корявая боль. Подле перебинтованного хозяина суетится домашний врач, перебирая листья подорожника, лопухи и волшебные слова. Вокруг столпились угрюмые твари, пугливые тени и лупоглазая тьма. Им и горько, и стыдно, они ведь тоже часть этого.
В кухню спускается хозяйка, поспешно снимая с себя вчерашний день, поправляет журавликов в волосах, плачет. А потом на неловких аистиных ногах подходит к хозяину и утыкается носом в его здоровое плечо. Он обнимает её единственной своей рукой. Хозяйка вздыхает, первый раз за пять лет одними губами просит:
- Не нужно ритуалов. Давай сегодня просто поговорим.