00:05 

Неделя Серых Сипух. Айва

Койот Обскура
Щенок степной чайки
В доме с синими витражами никогда не было айвы. Он полон стекла, под которым запирали старые души из чёрных полей. Под полом жил душный железный запах, пробираясь наверх, ночью заползал в лёгкие, до хрипа в груди. Оттого и вены становились похожи на сухие ветки укропа, оттого на платке пионами расплетались капли крови.
В окнах утро – не утро, мрачно, и под руками с раскрасневшимися костяшками не видно тени, и лежала опись всех вещей, которую непременно нужно закончить до завтра. В зубах перо, сам, в клетчатой рубашке, сидел на седой лисьей шкуре, обложившись бумагами. Из грязных витрин, стоявших вокруг, поглядывали многочисленные книги в позолоченных переплётах, пожелтевшие ощеренные черепа, деревянные идолы в бурых пятнах, облезлые чучела, многоцветные стеклянные глаза с расширенными зрачками.
Они шептали, пели сухим, расползавшимся жуками, голосом, менялись местами, когда не были придавлены строгим взглядом. Потому уже пять лет работе не видно конца.
Не обижался – сам был вещью, упрятанной от чужих глаз под тёмные стёкла старого дома. Местных почти не видел, пусть и бродил по несколько дней в рыжих, с чёрной остью и белыми камнями, полях. Людей совсем не знал, и это тоже было стекло. Так боязно трогать синее, когда вокруг умыто всё грязью и жёлтым.
Вздрогнул от резкой боли в ноге. Обернулся – а это Седая Шкурка, в её истрёпанном меху потеряли в своё время десяток иголок и булавок, теперь, если что было не по ней, то кусалась не хуже живой лисы. На серебристую вздыбившуюся шерсть капала кровь.
Прислушавшись, понял, что вокруг говорили о той, кто вернётся с севера забирать всех потерянных. Плакали о том, что её передние лапы увязли в болотах, а задние – в далёком северном море. Не успеет вернуться до большой охоты, да и в городе заколочены крестом и словом все дома.
Руку в карман, зажмурившись, сжал в ладони два толстых чёрных когтя, что всегда носил при себе, тяжело вздохнул. Открыв глаза, погрозил окнам пальцем:
- Будете буянить - принесу полынь, и чужих приведу. Будут вас сами считать.
И, вторя его словам, на первом этаже раздался стук в дверь. Все затихли, тени хорьками свернулись под комодом, расписанный барсучий череп распался на три части, белоглазые мокрые духи рассыпались костяными бусинами по всему полу. Только Седая Шкурка любопытно топорщилась игольными ушками.
Поспешно, перепрыгивая через крутые ступеньки и дыры, спустился вниз. В прихожей было пусто, одни банки с водой и ведро, да лежало неживое, отдалённо напоминавшее тюленя, обмазанное жёлтой густой слизью, а само белое с большими чёрными пятнами на боку, сквозь них прорастал молочный вереск. По тёмным сосновым стенам жёлтыми ящерками расползались лишайники. Глухой пол истекал ветками рябины, сиреневым песком и сизыми перьями. Прибрать бы, но в единственную метлу, иссечённую изображениями галок, вселилось злокозненное с пыльной глоткой, и теперь у всех, кто брал её в руки, раскрывались многочисленные язвы и из них вываливались сороконожки с птичьими клювами. А говорят, что раньше её владелец мог понимать язык птиц.
Стук повторился, мерный, спокойный, не требование, а просьба. Стоит ли открывать? Ведь тяжёлая дверь никогда не запиралась, будь что-то и правда важное – сами бы вошли. Толкнул, и она со скрежетом открылась: на пороге стоял мужчина, на его плечи было накинуто нечто, сшитое из заплаток-лиц, а в руках держал белого петуха. У обоих была светлая бородка, чайные глаза, и сильные мозолистые пальцы.
Гостя звали Григорий, он жался к стене, виновато улыбаясь, сообщил, что его прислали с проверкой, мол, грядёт что-то. Нужно выносить, жечь, злые вещи.
- … так и не узнал Вашего имени.
Поморщился, ребром ладони коснулся груди:
- Я Айва. И я не позволю всё здесь перетряхивать.
- Но ведь то, что находится в доме, может быть опасным. Особенно если полезут из чёрных полей.
- Позвольте, не раньше, чем я всё пересчитаю. Можете зайти, если хотите помочь. Им нужен покой и учёт, просто не нужно их трогать. Они обижены и несчастны, кое-где сломаны.
- Тогда я Вам помогу, это доброе дело – вместе мы ничего не упустим.
Вторые руки – это всегда хорошо, потому, долго не раздумывая, повёл его наверх. Лестница подставляла под ноги гостю одни дырки, он бы точно упал, если бы Айва не держал его по-хищному цепко. На втором этаже всё было непривычно тихо. Только, обратившись стаей чёрных птиц, метёлка расположилась на бархатной кушетке и чистила разлохмаченные перья.
Сложно поймать, когда меняются. А иные сами прячут глаза под старой грушей, потому что боятся видеть, так иногда делают и люди.
Григорий тоже старался не смотреть, зато считал хорошо, уже к вечеру управились. Аккуратной вязью синиц наполнилась опись. Сели отдыхать в окружении костяных носов и свечей, правда, сидели на табуретках - Айва поберёг гостя от знакомства со шкурами. На поздний обед было всё, что нашли в доме: сморщенные сливы и красные яблоки с бело-розовым нутром.
- Вроде всё хорошо, переживём завтра. Беспокоит только одно – мне вчера рассказали, что уже давно на людей нападает у речки нечто.
- Всего-то шестицветная кошка. Очень любит ключи, если увидит, что в руках блестит что-то, то непременно заведёт человека к самому скользкому месту… А когда встаёшь на ноги, то ни кошки, ни ключей. Куда только их сносит?
- И что, идут?
- Такие звери знают дорогу к счастью, только наша всегда молчит.
- Химеры не стоят, чтобы ломать ноги в погоне за ними. Наше счастье в наших ладонях. Айва склонил голову чуть на бок:
- Что же Вы с птицей ходите?
- Петух - солнцу товарищ, где крикнет, оттуда нечисть бежит.
По ногам пробежался сквозняк. В коридоре что-то упало. Липкое беспокойство затекало за шиворот. Чудилось шуршание множества ног, по углам что-то щёлкало.
- Эх, что-то я задержался. Нужно готовиться к завтрашнему дню.
Когда Григорий ушёл, дом облегчённо вздохнул, по комнатам рассыпался шёпот и шелест. Завыли на все звериные и человеческие голоса, шипели даже змеи на витражах.
Рыкнул старый деревянный волк. Айва раздражённо бросил:
- Все слышали, что священник сказал? Не придёт завтра Каюрга.
***
Ранее утро пахло дымом и горькой отсыревшей землёй. А ему не спалось – слышал, как забивали досками подступы к городу, слушал бирюзовые, точно небо, протяжные молитвы.
И в доме, эти, плакали всю ночь – не пускают к старой карге, вот беда. А и самому хотелось бы податься в поля, да без звериной шкуры уходить только в люди.
Достал опись, и по ней собрал все вещи вокруг себя:
- Надоели, сам отведу.
Из фарфора, из дерева, из бумаги, перьев, кости, стекла и шерсти сплёл многоголосую лоскутную шкуру. Легко легла на руки, и руки стали лапами хищника. Голова человека вытянулась пастью зверя. Встал на все четыре ноги и шагнул, ломая лбом крышу. Разлеталась в стороны старая черепица, посыпались опилки и солома. Айва мордой тянулся к небу. Оно большое или маленькое?
А по городу разлили молоко. Туман такой густой, что в нём можно было топить монеты.
Высоко поднимая многосуставчатые колени, осторожно шагнул - под его лапами хрустело, лопалось. Вспомнил, как раньше одним ударом головы разбивал, точно гнилые тыквы. Вспомнил, как с живого содрали шкуру и сожгли её на большом костре. Запах крови и гари до сих пор горит в лёгких. Вспомнил, как два года сырым боком лежал в тесной клетке, пока его не забрали считать старые вещи.
Айва осторожно направился к окраине. Чёрные когти вспарывали землю, плечом задевал крыши, а в длинном хвосте путались провода. Разбегались собаки, люди испуганно прятались в домах.
Что, не ждали напасть из города? Это не ваши, это наши чёрные поля.
Оттолкнулся и рванул к старой карге, через безмятежное море рыжих-рыжих трав, где набегали серые мохнатые волны. Ветер трепал холодную шерсть. Бессовестно белое небо больно обжигало сотню-другую разноцветных глаз. Ноги проваливались в стылую землю.
А по следам пустилась свора солнечных лап, да звонких костей – поймать, затащить под самую твердь. Набросились скопом, зубы вцепились в плоть. Не было боли, раны сочились синим, пахли спиртом и сосной. Отбивался, но их гибкие спины ловко уходили от удара.
Не удержался на подломленных ногах и рухнул, где стоял. Билось в груди мощной птицей сердце. А они рвали лоскутную шкуру, вгрызались в горло, вырывали глаза. А потом, первая солёная кровь, и словно протащили через терновые заросли. Кричал, сипел на двадцать одну глотку. В ушах звенело, и чудился даже как будто петушиный крик.
Поднял голову, а над ним высилась Каюрга. Вся в бурой вязкой смоле. Из обагрённой пасти вылетали красные вороны. В груди и окрест били колокола. На ветвистые рога было насажено солнце, разбухшее от влаги. Каждое движение её тела отдавалось дрожью в небе.
Айва лежал перед ней весь распластанный, обнажённый до вен. У карги было множество хрупких мягких рук. Из обломков шкуры доставала лисиц, малых божков, волков, костяных тварей, проклятых и всех, всех, кто обретался в доме. И псов тоже забрала. А к нему подошла после, зашила плоть ветками айвы и ивы, зализала страшные раны. Айву бил озноб, совсем замёрз. И нитью тянулось насквозь горькое, злое. Одними губами уронил:
- Нет мне шкуры.
Отпустила. Возвращаться, брести среди поваленных заборов и всклоченных оврагов. Среди плачущих битым стеклом улиц, разбитых до луж дорог. Домой, где в одних только тёмных осколках отражалось белое небо.
***
Весь день просидел спиной к стене, напротив выбитых окон, в окружении переломанных витрин, рядом с дырой в полу. Из запястий топорщились листья айвы, а в ладонях сжимал чёрные когти. Как в бок, под новую клетчатую рубашку, ткнулся сухой холодный нос. И его колени накрыл огромный белый лисий хвост.
Не поднимая головы, тепло спросил:
- Что же, и ты осталась?
А за окном начал падать первый снег.

@темы: Чёрные поля

URL
   

Некрополь хребта солёного пепла

главная