Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: зарисовки (список заголовков)
13:04 

Неделя пустых ведер. День третий. Не о весне

Щенок степной чайки
Пахло синевой, солью и скользким вечером. Закрыв глаза можно было думать, что ног касаются, спрятанные в воротничках-крыльях, сухие клювы вялых маков, что из-под рёбер прорастают тёплые белёсые ветки и под слабыми пальцами кости складываются в хрупкие дома, церквушки, улочки. Целый мир между голубоватых ладоней... рассыпается снегом, стоит лишь открыть глаза.
Из зарешёченного окна на зелёную сухую плитку сыпались уличные блики, перемешенные с пылью, угрюмые стены давились серостью. В полутьме собственные искусанные и дрожащие руки пытались наугад вытащить из памяти что-то важное:
- Война началась, там... наверху... - запнулась. Собственный голос казался слишком громким - грохотал, путался в костях.
- Идиотка, война закончилась ещё полвека назад, - сорвалось с губ человека, лежащего на соседней койке.
- Я слышу, как они кричат, как осыпается старый мост…
- Это всё метель, не бери в голову. Да и не за что сражаться, не осталась огня ни на ненависть, ни на любовь.
Пусть так. Возражать она не стала, как и всегда, верила ему. Ведь глупо спорить о жизни тому, кто каждый день видит мир всего пять часов, и в это время отходит от душной всепоглощающей темноты.
Потёрла чёрные горячие виски – всё-таки чего-то не хватало под светом хрупких ламп. Сбив девушку с мысли, сосед продолжил:
- Ха. И всё-таки моя хромоногая и сегодня не придёт. Я здесь по её милости уже три кануна нового года, теперь вот четвёртый будет.
Поморщилась, слова сами легли на язык:
- Ты же ей ногу прокусил. До кости. Она теперь никогда не вернётся.
Он нахмурился - казалось, что сейчас его изуродованные губы растянутся, обнажив двойной ряд острых зубов и чёрный, блестящий язык, и прощай тогда голова. Вдруг изнутри в голове распустился горький лиловый георгин. Вспомнила, как ночью, пробираясь в коридоре наткнулась на обмякшее обезглавленное тельце.
- Ох, Пенни… Нет, ты настоящее чудище, к тебе точно никто не вернётся!
- Остынь, это была всего лишь кошка.
- Что, радоваться, что не человек, да?
Отвернувшись, решила, что теперь обиделась и говорить с ним не будет. Уверенности в этом хватило минут на десять, сомнений – на пять. Потом поняла, что тратить часы света на ничего – непозволительная роскошь. А слушать одно дыхание надоело – оно просачивалось даже сквозь темноту, только более глухое, звериное.
Обернувшись, кивнула ему - почти простила. Часто ссорились по-настоящему, но никогда надолго. Оба существовали лишь на словах, а слова, впрочем, как и мысли, вырастали не из собственных костей, не из пепельных молчаливых стен, и даже не из изморози на рассохшемся окне.
- Может… Как всегда?
Каждый раз он рассказывал ей истории: частью настоящие, порой звонкие, как упавший таз; частью, перепутанные с выдумкой, словно венки из маргариток. Но это было не важно, ведь, закрыв глаза можно было жить.
- Пошли лучше посмотрим на снег. Хотя бы в честь праздника можем себе это позволить.
Девушка встрепенулась – его глаза, сегодня особенно рыжие, напоминали пару свернувшихся калачиком огненных соколов.
- На не заоконный снег?
- Боишься? Не бойся, мы ненадолго.
- Всё хорошо, я хочу.
Запах улицы, доносившийся из щелей в окне, больно кололся, а идея жгла. Забавно, что раньше об этом даже не задумывалась, ведь в многочисленных коридорах вечно теряли воспоминания, вещи, людей. Даже если бы врачи спохватились, то беглецов бы долго искали – слишком много было путей-выходов.
В шкафчике тёплой одежды не обнаружилось, валялись одни бесполезные бутылки и старенький чайник. Но холода девушка не боялась - всегда думала, что у неё очень горячая кровь. Ведь в её руках таяли города, и из горла, порой шёл кучерявый пар. За соседа тоже не беспокоилась – точно знала, что под его кожей растёт густое жёсткое перо. Его она заметила, когда медсестра обрабатывала раны – человеческая кожа мешалась, болела, а потому сосед местами её просто сдирал, обнажая чешуйки и пух.
Единодушно решили не рисковать и не обременять себя поисками верхней одежды.
В коридорчиках было странно и зябко.
Бесконечные ряды дверей с номерами. Сверху и снизу слышались звуки: обрывки фраз, потрескивающий шёпот кабеля, и механические перестуки между первым и вторым этажом. Двери судорожно менялись, а номера всегда оставались одни и те же, одни и те же. Казалось, что блуждают в сердце чудовища с тысячью-другой одинаковых клапанов. Иногда двери были приоткрыты, и мелькали чьи-то голые ноги или ножки стульев на влажном полу. Потом, вероятно после того, как увидели что-то, что видеть было не положено, их двоих просто выплюнуло на улицу.

Девушка была заворожена заоконным миром: он весь бесконечно раскрывался в запахах, ощущениях и бликах. На щеках зарозовели лилии и опьянённые свободой, раздразнённые пробирающим морозом, беглецы рванули, куда глаза глядят, словно бы за ними гнались вся больница, с её докторами, медсёстрами и ржавыми вёдрами из-под протекающих рукомойников.

@темы: зарисовки

21:16 

Неделя Разрухи. Вернулась с одеялом в лапах.

Щенок степной чайки
Последний любил трамваи. Он их не понимал, но по утрам всенепременно приходил на продрогшую остановку и ловил один, переливающийся бирюзовым и чёрным, с мятым боком, садился на жёсткое сидение, и прижимаясь к стеклу, до самых своих холмов считал плывущие за окном кудрявые туманы. Иногда рядом с ним присаживался кто-то с медной ручкой за ухом и стопкой листов в клетчатом кармане, или с бубенцами на залатанной спине, а один раз это была девчонка с подолом, полным морошки и рыжей травы. Но это не важно, ведь было больно от ран, что сочились золотом и шмелями. Было больно от того, что не прилетели этой весной птицы, что некому выклёвывать из облаков небесную соль. А по обочинам уже выкатили храмовые, степенные камни. И тени от них, разбуженные рассветным солнцем, плясали, точно вороны, вокруг мёртвой крысы. Тем временем в трамвай протиснулись двое – победоносный при пере и венце и его оруженосец с тоскливой серой смертью под мышкой, и Последний понял, что верно уже его остановка. Он вышел, ведь дальше путь лежит по воздуху, что для существа бескрылого граничит с самоубийством. Чудесны шуршащие тяжёлые облака, и молоко, разлитое небесной кошкой, и перемигивающиеся огни. Только больно от ран, что сочатся свинцом и молью, больно от того, что некуда вернуться.

@темы: зарисовки, странное что-то

18:24 

Воспоминание о неделе Лисы. Осень

Щенок степной чайки
Распустив рябые хвосты, проронила рябина весть – красную ниточку. Скользнула та под сырые мостцы, где проглотил её губастый сом. А князь Осень женится. Ведёт под руку невесту свою светло-девицу, сам чернозубый, чернолобый, да с ржавой гривою. А у девы-лебёдушки белые пёрышки на бёдрах, да под локотком. И кожа тонкая, серая сквозь неё рыбины светятся. Идёт под звонкий венец, под терновый. Только на губах что-то пепельно-горькое застыло. А жених укрывает босоногую шёлковым листом, прижимает к груди, да целует в виски сребропёрые. Сойкой, синицею, плачет ветер да по старым своим костям. И колокольцами копытца у жениха по мостовой стучат. Невеста ручки перепончатые заламывает, да на небо всё украдкой поглядывает. Княжич подаёт лебёдушке вино чёрное – от тоски, от тоски-матушки. Да горе – батюшка, на дно тянет. А в приданное сундук прошлогодних осенних яблок, гнилых. Горько! К щеке прикасаются чёрные губы. И тонет в реке букет – седая полынь и ивовый прут, утянут на дно русалки.
Идёт девица по реке, в ряску, да в бурый лист укутана. Идёт утопница, да за Рыжего князя.

@музыка: Тургор

@настроение: Утонула в рыжем меху тёмных трав

@темы: зарисовки

13:02 

Неделя Пустоты. День восьмой. Медная птица

Щенок степной чайки
Город заразился пустотой. Она болтала ногами, сидя на мокром шифере крыш и заглядывала в окна. А он нашёл пустоту поутру в груди своей маленькой герцогини. Её распахнутые соколиные глаза были укоризненно мертвы. Путаясь в перламутровых пуговицах, он стянул с неё грязно-мышиное шёлковое платье и увидел, что под прутьями медной грудной клетки больше нет нежной птицы. Поцеловал серую ладонь и ушёл, взяв с собой горсть сожаления и немые бубенцы. Он хотел укрыться от пустоты. Свернуться клубком и не слышать, как она стучит ставнями глухих домов, как гоняет продрогших ворон. В её потрепанных перьях запуталась горькая лазурь, в ней увязли белые голубицы. Ей дышал ветер. И тонкой дрожью она пробиралась под кожу и плакала. А он кутался в холодную куртку, и медная птица внутри него прерывисто хлопала крыльями, и раздавался терпкий звон. Пустота… пустота не взяла его – не любила песни. Только слышался за спиной гулкий цокот её когтей. И слепой дождь, пробиравшийся на ощупь, сквозь бархатную сирень, щурился и тихо вздыхал. В небе кружились лёгкие силуэты и полупрозрачный месяц, баранкой выгнувший свой собачий хвост. А перед ним расступались холмы и стелили дорогу полынью и крапивой. А он вязал белёсые ленты на трепетные сухие ветки, он заводил свою медную птицу и она пела для облаков и седых ковылей и для маленькой герцогини. Но этим утром лишь крылатые рыбы удивлённо казали носы из рыжих луж, да вежливо молчали лепестки ржавчины на бубенцах. И он потерянно бродил кругами. И всё поглядывал куда-то вверх. Задумчиво и грустно. Так смотрят на ласточек безмолвные камни. Громко крякнув, он разбежался и прыгнул с ближайшего холма, отчаянно размахивая короткими руками. И на минутку словно бы полетел, полетел воробьём, молодой, тусклой птицей, а потом и вспомнил, что и вовсе не крылат, и сердце тяжёлое, медное.

Он упал в сырую траву, куда-то туда в заросший овраг. Упал не то чтобы больно, но внутри него что-то сломалось… И слезами на глазах выступили последние нотки его птицы, и кровью на сжатых губах стекала его последняя песня. Пустота склонилась над ним, от неё тянуло молоком и плесенью. Тонким пальцем она ткнула ему в грудь и прошептала:

-Хочу.

-Герцогиня, прости…

И он согласился, и пустота забрала его сердце и сложила в карман, один из тысячи тысяч бесконечных складок. А он и так и не узнал, что единственным лекарством от пустоты была песня медной птицы.

@музыка: Звон медной птицы

@настроение: Я маленькая пустая птица

@темы: зарисовки

21:01 

Плесень. Зарисовка

Щенок степной чайки
Ощеренное солнце крадётся у самой кромки. Сквозь ладони белым вином текут облака. Сизый крик гремит в пустотах старого храма. Словно пробуя кисть, мазнул кто-то радугой небрежно. Заплыло всё чай-цветом. И чуткой собакой льнёт к ногам вялая тень. По разбитым губам стекает кровь, не солёными каплями — чёрной слизью. Холодный камень лижет босые ноги. Сочится стылая боль. По пятам — человечьи лапы. Щерятся звериные лица охотников. Между нами всё меньше следов.

И в пыли иссеченное тело. Влажными отметинами прийдётся встретить ночь. Под грудью шепчутся твари, тянут клыки до самого горла. И в живых костях шевелится плесень. Не вырвать, лишь выжечь вместе с плотью. Тело. До краёв заполнится чёрнозёмом. Тяжело тащить. Своё и... На плечах ещё живой ягнёнок, только переломаны ноги. На глазах молочная плёнка. Падает, глухой удар. Духам, получившим свою долю, положено говорить. Тень овцы ропщет на последний свой вздох. Твари рвут над падалью глотки. И грубой рукой, точно веткой, кажет на перебитые кости – лап не сносить. И, правда, горят, точно прижатые к докрасна раздразнённому железу. Мысли перебивает запах страха. Язык свело от горечи. Тяжёлое дыхание - моя Дикая Охота. Между нами шагов десяток, не больше… И мрак, что спас разум от невыносимой боли после.

Свет вернулся ударом в грудь. Кричали суетливые собаки с человечьими лапами что-то, кричали. Их голоса заливалась в уши, отдавали резью в висках. Мои охотники привели с собой девку, не вижу, смотрю, когда подвели. Один, потом, неловко развязав тишину, бросил вопрос:

- Ты, отродье, помнишь ли эту благочестивую деву?

- У неё овечий язык и под рёбрами совсем пусто. А у тебя комок в голове, ещё седмица и лопнет… - с ударом и кровью, пополам глотаю слова.

- Ты, отродье, признаёшься ли, что на Именинах попортило дурным словом ребёнка этой благочестивой девы?

-Признаю, да не на именинках дело было…

Обмерла девка, чуть живая. Ну, любимая, на костёр вдвоём. Скалюсь. На висках овечьих бисеринки пота.

- В колыбельку ещё дитя было не положено… - подмигнув нерадивой. - На руках ещё у матери. Проклял.

Какое не есть, а ещё бьётся в груди сердце. А плесень выжгут вместе с духом, вместе с плотью. В огонь кости. Плоть от плоти тоже выжгут…

@музыка: Запах плесени

@настроение: Дохлое

@темы: зарисовки

21:00 

Ещё одна чайка. Зарисовка

Щенок степной чайки
художник - Jacek Yerka

Крики чаек. А он прокрался незаметно. Небрежный худой рассвет. Повис холодными обломками пустого солнца над бездной. Рассвет не принёс тепла, да и кто бы смог его пронести сквозь клыки-нити старой пропасти, но беззубые скалы-термитники обнажили едкие хищные огни. И далеко внизу, в душной темноте застонала старая тварь, густой смолою полная, река. Бархатно-синие тени. Потянуло черникой и глиной.
Звонкие каблуки, родинка под ухом и трепетно прижимаемая к груди старая шляпка. Спешить не было смысла, но трепетное чувство разгоралось внутри. Маленькое торжество. Выложенная светлым камнем площадка дрожала пятнами белых витрин. Безликих. Пришлось жмуриться от горького света. Горячая ладонь легка на медную ручку. Дверь открылась легко, словно и ждала гостью. Зазвенели робкие колокольчики.
Сумасшедшая белизна резала глаза. Слезились. И стеллажи, перья, книги.
Книги, перья, стеллажи.
- Здравствуйте, юная леди.
И когда это тишина научилась говорить? Обернулась. А, старый профессор, седой, точно чайка. Скромный полупоклон. Не надо лишних слов - пустое.
-Наш спор, помните? - её грустный голос.
- Как же не упомнить, то прелюбопытный научный дискус!
- Да, Вы уверяли...
-Что кроме чаек, здесь и не сыскать иной птицы. Извольте показывать опровержение сего факта. Она учтиво склонила голову, хитро посмотрев на старика, и опустила на стол белую шляпку. Из неё выкарабкалось нечто. Влажные чёрные бока, четыре обтрёпанных крыла и короткий торс без шеи. -Вот, разве это чайка?
-Погодите, юная леди…
Мужчина, даже не глядя на диковинное существо, обошёл шкаф и вытащил книгу.
-Определитель, - продемонстрировал собеседнице своё самое дорогое в тиснёной обложке. - Нынче память изволит шалить... Хм, посмотрим, Чайки...
Существо внимательно наблюдало за учёным мужем.
-Птица светлого серебристо-белого окрасу. На глазах у девушки склизкая кожа существа посветлела и вытянулась в сухие жёсткие перья.
-Обладает розоватыми перепончатыми лапами.
Искривлённые пальцы перестали походить на собачьи и срослись нежной перепонкой.
-Хм, и клюв. Слегка загнутый с красным пятнышком.
Существо зашлёпало по столу. Покачиваясь, из слабого тельца выгнулась птичья голова. Мужчина захлопнул книгу. И посмотрел на птицу.
-Ну Вы посмотрите, чудесный представитель Larus argentatus! - торжественно произнёс он, взяв чайку на руки.
- Боюсь, и на этот раз Вам не удалось удивить меня. Впредь будьте осмотрительнее, - сказал старик, протягивая птицу собеседнице.
Тепло рук хозяйки успокоило чайку. Нахохлившись, она спрятала голову в
серебристые перья.
-Бывайте.
Девушка вышла в густую синь. Вздохнув, посмотрела на птицу.
-Эх, ещё одна неприкаянная. Ну, чайка, так чайка... Лети!
В пустоте раздавались звонкие крики белёсых птиц. И ещё одной чайки.

@музыка: Крики чаек

@настроение: Оперённое

@темы: зарисовки

19:01 

Песня Твари. Зарисовка

Щенок степной чайки
Вибрация струн плаксиво рассекла вязкую дымку. Горький медовый вкус растекается по языку. Приглушив острый трепет, смотрю, как шевелятся Её, с тёмными прожилками, перезрелые губы. Как дрожат пухлые ладони, прижатые к груди. Тонкими белёсыми многоножками обвиваю запястья. Заглядываю в глаза, чёрные с расширенными зрачками. Мокрые. Прикасаюсь к седым вискам. Запах потного тела тонкими нотками перекликается с запахом старого кожаного пальто, пережжённого кофе и миндаля. И спирта, которым Она пыталась приглушить сладость струн, пронзающих её припухшую мягкую плоть.
Я разделяю Её грусть. Иногда. Но сегодня мои нити переполнены иным чувством. Её, по-птичьи хрупкое, тело изогнулось. Пальцы слиплись от пронзительной гранатовой соли. Цветок… худое дребезжание срывается с языка. Цветок… Лелею вибрации этой мысли, несмотря на то, что не услышу его чистый цвет - кости лопнут ещё до того, как он запоёт. Мои кости – колки безумной живой скрипки. Многоножки зашипели, палым цветом окрасился глухой стон. Идеальный цветок… самый красивый. Так просто: рассечь, вытащить из Глухого ростки гортанной песни мировой тишины. Принюхиваюсь. Тревога, прокуренная собачьей шерстью. Тревога. Спиралью накручиваю струны. Голубичные провалы неравной боли. В жилах скребутся многоножки. Думаю, что Её слепили из ихней хитиновой плоти. Тоже красивая.
Свернуться в клубок. Не должно, но мне жаль. Нас. Только и осталось, как наблюдать бледные ленты, растаскивающее сокровенное. Наше.
Цепляюсь за тонкие лапки. Льну к груди. Шепчу и плачусь о том, как бессмысленно с нами обошлись. Ты глуха - не услышишь. И только шумные многоножки горделиво разрывают багровые нити. Безразлично наблюдаю, как набухает бутон. Два провала сердца и раскрывается влажными сочными краями…
Цветок в Её груди. Глухое сердце, рассеченное на двенадцать живых лепестков. Жалко, никто не увидит… Трещат пожелтевшие кости. Сослаиваются серебристые жабры. От обиды. Задыхаюсь…
Должно быть это красиво - целовать расширенные зрачки её тёмных глаз…

@музыка: Шёпот сороконожек в костях

@настроение: Ожидание

@темы: зарисовки

Некрополь хребта солёного пепла

главная