Неделя вереска. День последний.
Разминаю суставы мокрых листьев. До кости обожжёные небом лапки пальцев. Перебирают отражения зеркал. Сороконожками подшитая тетрадь. Буквы растеклись и скребутся теперь в висках. Слишком тихо. Рыбьими скелетиками тонкие эскизы слов. Не подавитесь? Тогда прошу... на два слова - помолчим.
Тщедушные бисеринки крови. Ласкают измятый подлесок. Холодный вереск ропко шепчет. В сметении теряя слова. И только совиное ухо разберёт этот звон. Жалко, не их время. Только полдень
Стерев с крыков кровь, поклонюсь, коснувшись лбом земли. Вместо приветствия, словно бы и познакомились. При мне литр ржавой в пятно шести, куций хвост и слова...
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
20:20 

Не смотри на ветер

Щенок степной чайки
Осторожно, под катом нет ветра!

...От прикосновения её пальцев сходили с ума берега бесконечного света, и сходили на нет крики волков в висках. До скользкой дрожи по хребту Марь хотела, чтобы ей наконец стало страшно, но под рёбрами ютился только отстранённый холод. От него не спрятаться, даже укутавшись вязкой духотой, не согреться в дыханье попутчиков и отблесках молний. Косматые поля тянулись на север, качая грязными гривами.

А у неё глаза разные: завял бурый вереск, и проросла сквозь череп бесстыже-солёная лебеда...

@темы: Марь

21:31 

Зайценогая лисица

Щенок степной чайки
Как же прекрасно рисовать персонажа без его любимого ужасного рыжего плаща


Многие любят милых лисичек, так что герой сегодняшнего поста песец Рейнард. Почтительно снимаю шляпу перед Рейнеке-лисом Гёте
Некромант-учитель Ужа, официальный род занятий: таксидермист. В отличии от ученика, Рейнард стал магом по собственному желанию, к некромантам его привела мечта - основать собственный театр со своеобразным актёрским составом.
Не ясно, что было труднее - найти один из сохранившихся некропольских оплотов (а на это ушли годы) или объяснить суровым магам зачем им делиться сакральным знанием с чужаком, которому и по возрасту было поздно становиться учеником (Рейнарду было лет тридцать. Но критерий связан как с особенностями магии в мире, так и с целями самих некромантов).
Возможно, магов убедило упорство и усердие Рейнарда - он самостоятельно смог достать и изучить достаточное количество книг и материалов... чтобы ему разрешили учиться в одной группке с подростками, чьё будущее оставляло желать лучшего. Будучи самым взрослым (старшему из подростков было пятнадцать), старался поддержать и что ли защитить "своих".
Впрочем, к концу, живых из группки осталось немного. Сам Рейнард после десятилетия обучения стал неплохим некромантом.
Ушёл из общины магов по собственному желанию - не смог принять того, что сделали старшие с одним из учеников. Да и в общем, его мировоззрение сильно расходилось со взглядами некропольских.

Страдает манией и сезонно склонен устраивать макабр :З
И в общем, иногда "учит" нежить играть на музыкальных инструментах и танцевать.

00:45 

Домовой уж

Щенок степной чайки
Осторожно - под катом что-то странное.


Вначале хотела выкинуть, а потом подумала, что каким бы странным не получилось, но зато персонажа вполне отражает (и даже часть про "хотела вначале выкинуть").
Персонажа зовут Уж. Медиум и некромант одновременно, что в рамках сеттинга является неудобной комбинацией: так как с одной стороны не даёт персонажу нормально колдовать - приходится искать лазейки и хитрить, чтобы сделать хоть что-то; а с другой стороны, у персонажа специфическое восприятие - он видит одновременно несколько слоёв мира, из-за чего картинка перед глазами превращается в кашу овсянку и мир физический приходится восстанавливать наощупь. Ну, и да, Уж видит и ощущает своего договорника как часть себя... а с учётом, что договорник размером с парочку миров, то скорее доводится чувствовать себя маленьким осколком вечноголодной тысячеглазой пожирательницы сущностей.
Умудрился не сойти с ума, но вырос замкнутым, со специфической моралью, эмпатией и восприятием мира. Компании людей предпочитает общения с различными сущностями и духами и землёй. Ходит всегда без обуви - в ней может упасть. До судорог боится белого цвета в большом количестве (оттого носит с собой цветные очки). У него специфическая речь (и сдаётся мне, что если персонаж будет волноваться, то степень её понятности уйдёт в минус), но зато он умеет издавать звуки малодоступные человеку (это всё из-за того, что у него речевой аппарат отличается от человеческого).

@настроение: Лошадка Тушь сплясала сальсу на моих костях

@темы: узелки

23:32 

Ботанические зарисовки. Марь Синяя

Щенок степной чайки
Осторожно, 1000 по длинной стороне.


Меня вдохновили рассказать о персонажах, почему бы не начать, пока эту дивную магию не унёс ветер?

У суматранских петухов может быть до трёх шпор на ноге. А Марь. О ней сложно рассказывать. Впрочем, Марь и сама едва ли сможет это сделать. И казалось бы, воспоминаний у неё много, да только они не складываются в целое. Кусочек прикладываешь к кусочку, кусочек к кусочку, а оно крошится прямо в руках. Меня как-то спросили какого Ужу смотрется в зеркало, он же белое на белом, с его-то нелюбовью к этому цвету, должно быть неприятно. А вот Мари точно жутко (от вида Ужа, впрочем иногда тоже) - тело она узнаёт, поди не узнай разноглазое, целованное солнцем. А вот кто есть это тело, помимо того, что марь - морок сорная трава, это вопрос сложный.
Для других и вовсе - то ли с ума сошла девушка, то ли "кто здесь? " ... почудилось.
Соль с молоком. До краёв полно чаша синего солнца.
Впрочем, доподлинно известно, что Марь - дочь двоих отцов, вместо первой пуговицы у неё часто заколота булавка, из универа сбежала не доучившись.

А ещё вроде как благословлена тварью. Но это Мари едва ли о чём-то говорит.
Только, слышишь, кто-то стоит за спиной...

11:31 

lock Доступ к записи ограничен

Щенок степной чайки
Нет-нет, она сейчас не вылетит из гнезда

URL
17:09 

Неделя перепёлок. День пятый. Мысли в ожидании Синего солнца и мятые газеты

Щенок степной чайки
У луговых волков под лапами - лёд. Подо льдом гремят колокола. А рыбам чудятся их силуэты дырами в небе. Горят чернотой под водой два. Мёртвых солнца. Поднимают руки и выносят на траву. Прямо в снег. Тёмную кровь. Из разбитых рук, незализаных ран, незалеченных пустот. Потому что бьют колокола, и под ногами волков трещит лёд. И последний поезд приедет лишь на рассвете, когда в сплетении ночного и утреннего туманов, будут видны оклики-клыки луговых волков. Они придут подпевать тем, кто не вернётся, тем, кто не родился, тем, кто вернулся, но никогда на самом деле не жил.

***
Нарисовав чёрные стрелки, которые не выходят на пределы истории, художник всегда наглухо закрывается на верхнем этаже старого дома. Герои, а также медведи, волки расширяют внутренний мир. И бесконечный серый пепел начинается как книга на камнях. Но быстро становится ясно, что действующих лиц больше нет. Уже несколько месяцев. И пусть у сотрудников солнечного света оставались свои внятные истории, песни, глаза. Заговорщикам начинает угрожать современная мода. Здесь это не стилизация, а сугубо авторский цикорий, вскрывающий секреты, скользит в выжженую пустыню.

@темы: за стенкой

19:09 

Неделя Красного тумана. Лоскутное одеяло

Щенок степной чайки
Прошу, подарите мне несколько слов, а я из них вам что-нибудь сплету) Мне нужно по три существительных(лучше всего нарицательных, общих,с иными словами ничего путного не выйдет), по два глагола, и по два прилагательных с человека. Кому не сложно, то подсобите, пожалуйста, а то ничего не получится!

@музыка: Тургор - Мост

@настроение: Минута тишины

12:18 

Месяц потерянных облаков. Симулякр

Щенок степной чайки
Здесь и сейчас холодная весна трогает нежных синиц и туманом кутает небо. В кухню вползает скомканное утро, чтобы воровать медные ложки. На подоконнике щёлкает нервное радио. В расставленные по всему дому банки капает с потолка ржавая вода, и стекают остатки солнца.
Так заведено, у хозяина завтраком молоко и салат из имбиря и полыни, у хозяйки – пять кубиков спрессованной корицы и гора нераспечатанных писем. Щипцами для сахара срывает с них марки и складывает в чашку с синими воробьями. В коротких красных пальцах мелькают крылья конвертов – в них всегда пустые письма. Это ритуал, потому никогда их не распечатывает. Можно было бы самой придумать трогательные романы и сентиментальные строки, но в голове потонули все корабли. Носом течёт морская кровь. И губы и пальцы в красном. Дыхание зависло на пиках горьких скал.
Тянет руки к маленькому бубну, ударяет кончиками пальцев по рисункам звёзд и щерящимся лисам. Те лают, точно хриплые колокольчики. И на этот звук со второго этажа сбегает домашний врач при рыжем хвосте и с моноклем. Прикладывает свой мокрый чёрный нос ко лбу хозяйки, слушает её вересковый гулкий запах. В глазах читаются, уже как пять лет подряд, стихи поэта птичьего века. А потом стук железных каблуков – по всему дому суета, открывают окна. Со двора, из кустов черноплодной рябины слышится стрёкот и шелест.
Хозяйка задумалась, перебирая в голове берега. Встрепенулась, указывает на окно пальцами, унизанными кольцами, на которых подвязаны крючки и бубенцы. Прозвенела, мол, птицы.
Хозяин делает вид, что не видит сцены – представление неустанно перебирается из сегодня в завтра.
Достаёт из правого кармана свёрнутую в десять раз газету без единой картинки и буквы. Медленно развернув её, утыкается в пустые колонки: читает на белом о белом. Тогда хозяйка ударяет руками по воздуху, звонко плачет медь. Домашний врач собирает конверты и складывает из них бумажных птиц. Она вплетает их в волосы окровавленными пальцами. В голове танцует стая красных журавлей, а под сердцем натягивается пламя. Ритуал должен продолжаться, но в этом импровизированном душевном костре горит и терпение, и последние остроухие маски.
Хозяйка с ногами влезает на стол. Вооружившись щипцами для сахара, достаёт из-под лиловых своих тяжёлых вен красных птиц. И по одной кидает их на стол. В его чашку, в его тарелку, в его безобразно белую газету. По всему столу течёт молоко и кровь. И летают перья.
По радио передают кошачий вальс. Мурча горлом невыразимую тишину, хозяйка босыми ногами ступает по столу к хозяину. Тот невозмутимо вытаскивает из левого кармана деревянную клеть и осторожно складывает в неё птиц. Из их багровых клювов вылетают густые капли и падают вверх, на молочный потолок. Ветер стучит по оконному стеклу ложками. Хозяин, вопросительно посмотрев на хозяйку, роняет на её плечи остроклювый укор. Глухо ухая, укор цепляется за её плечо и от такой тяжести они вместе проваливаются на этаж вниз. В подвал к чёрной плесени. Она сову эту презрительную бы сунула в салат, только торчали бы лапы. Если бы голову хозяйки не унесло синее небо, если бы плечи не разнесли по разным углам полевые мыши, если бы бубенцы не проросли плодоносными яблонями.
А потом на арабских жеребцах, на трёхгорбых верблюдах, на золотых ослах к ней тянулись герои самых разных мастей. Первое время думали, что в темноте заточена принцесса, по старому обычаю хотели её спасти. Обливаясь потом, израненные, едва живые, герои пробирались через пасти многоликих чудищ и ужасный подвальный хлам. Целовали хозяйку в губы и понимали, что она стара уже для этих игр, так стара, что всё пониже груди – птичье тело. Так стара, что вместо пальцев – ветки, а вместо сердца по утрам всходит новое солнце. Герои обращались тенью, и уходили с первыми рассветными лучами, так и не узнав, что она сама не хотела уходить.
Но ритуал должен продолжаться. Здесь и сейчас идёт бой: серая тварь по плечо отгрызает рыцарю руку. Из раны хлещет черничная кровь. Герой стонет. Шатается, пьяный от боли. Падает на колени, над ним, для последнего удара до самых рёбер, изготавливается остроклювая голова. Впиваются в плоть острые когти. Тяжело тянутся последние секунды.
Как вдруг загорается-появляется верный рыжий… рыцарский конь?... Нет, огромный кудрявый лис. Он тявкает и сметает хвостом в один угол и хлам, и тварей, и непроглядную тьму. Он зализывает страшную рану и ведёт рыцаря к ветвистой яблоне, где у корней в гнезде из лески и лент спит хозяйка…
***
Новое, свежевыкрашенное утро. По углам кухни раскинулась паутина, все окна перебиты, потерялось старое радио, вместо него переговариваются садовые птицы. Хозяин сидит, откинувшись на стуле, чуть поодаль от огромной дыры в полу. Хозяину нехорошо, плывут перед глазами гордые черничные чайки, поёт гимн облакам корявая боль. Подле перебинтованного хозяина суетится домашний врач, перебирая листья подорожника, лопухи и волшебные слова. Вокруг столпились угрюмые твари, пугливые тени и лупоглазая тьма. Им и горько, и стыдно, они ведь тоже часть этого.
В кухню спускается хозяйка, поспешно снимая с себя вчерашний день, поправляет журавликов в волосах, плачет. А потом на неловких аистиных ногах подходит к хозяину и утыкается носом в его здоровое плечо. Он обнимает её единственной своей рукой. Хозяйка вздыхает, первый раз за пять лет одними губами просит:
- Не нужно ритуалов. Давай сегодня просто поговорим.

18:10 

Неделя Серых Сипух. Птицы Солнца

Щенок степной чайки
В уличной серости разгорался клочками мрак. Ещё одно утро, как не всходит солнце – едва высовывается на востоке и тотчас же падает вниз. Разбивается горящая яичная скорлупа, и кажут миру свои скользкие морды змеи, разлетаются по городу, съедают весь свет, что находят. А потом комками чёрного сворачиваются в фонарях, лампах, телевизионных трубках. Это уже не новость, привыкли, спешат по делам люди.
А всё началось, как стали стрелять птиц. Повод, мол, вьют из темноты гнёзда и все эти нагромождения нитей на крышах делают и без того грязный и истеричный город невыносимым. Думали, что станет и светлее, и чище. Не знали тогда, что именно птицы выкатывают небесное светило каждое утро. Эти тонкие и хрупкие лапы. Теперь, когда их мало, крылатым не удержать солнце.
Погасить свечи – иначе слетятся эти, потом ничем не вытравить. Как и разросшуюся в квартирах плесень, что изломанно и цепко сидела на стенах, окнах, и во всех щелях. Как и огромных мокриц, которые любили разбегаться из-под лежащих на столе книг.
В комнате было тепло и влажно. В полумраке белели одни свечи и руки. Пальцы в тяжёлых чёрных кольцах, раскладывали карты. Но желанные знаки обидно рассыпались сухим листом. Неудивительно, ведь в этой квартире карт никогда не водилось, а их заменяла охапка самых разных листьев и перьев.
Обычно это не мешало, но и читали их слепые от роду братья или бабушка, в чьей причёске навсегда застряла кошка. А ведь сегодня Света была полынью. И как порядочному растению, стоило тихо сидеть под раковиной, ногами в принесённом с улицы песке. Но страшно затекла душа, так долго и неподвижно ждать. Девушка уже несколько лет мучительно пыталась найти себя. Ответ каждый раз ускользал степным ветром, рыжим зайцем, упавшим солнцем.
А прошлой ночью пришёл знак - разболелась спина. Тут и вспомнила, что под лопатками живут существа с горящими глазами. А если позвать их и спросить? С той стороны лучше видно. Только не знала, как их называть. Вот была бы у неё змеиная шея и совиная голова – посмотрела бы.
Вздумала примерять на них имена из цветочных и хвойных книжек. Имена были тесны – роняли их на холодный пол, разбивали на ящериц и рыб. Так громко, что пахло смолой и фарфором. Словно под ногами плитка или бесцветная гжель, а может чьи-то монохромные сны.
Тогда достала из рёбер перья, оголила лопатки. И на них, на самой кости, написала приглашение на чай – пусть приходят. По такому случаю вытащила серую доску декорацией на стол, на грустное городское небо, и на чаек. И стала ждать.
И правда пришли те, с горячими глазами, и другие, чьи лисьи лапы оставляли на полу чернильные следы. И был один важный, всё кашлял пылью и шёлковым платком протирал чешуйки на животе. Сидели шумно, со всех сторон слышалось ворчание и шелест. К чаю не притронулись, расклевали её руки и глотали чуть-чуть, несколько капель, бледную кровь.
Пробыли, может минут пять, а может и целый год. На прощанье, за радушный приём, оставили пару слов, что квакали и прыгали по столу шустро, точно толстые жабы. Из них поняла одно – всё виновата голова.
Тогда нашла в доме завалявшуюся за шкафом деревяшку и кухонным ножом вырезала по наитию птичью голову. Из неё торчали сучки, глазницы были разного размера, да и вовсе где-то шла трещинами. Света без сожаления свой человеческий череп, белый, умыла в светлой, точно кость, раковине и отправила знакомому художнику по почте, приложив открытку с нарисованным, похожим на подсолнух, солнцем. А вместо старой головы поставила клювастую и деревянную. После чего руки показались неуклюжи, ноги слишком длинны, а квартира – тёмной норой. Зажгла свечи на всех шкафах и столах – по комнате, томными блестящими рыбинами, растёкся мягкий свет. А девушка обернулась тонколапой галкой с голубыми глазами. Мир вокруг перестал обступать, сдавливать, скорее раскрывался вовне самыми разными цветами, но не одному из них не было названия в человеческом языке. Они звали куда-то совсем далеко. На миг, лишь по привычке, задумалась, что не успела убрать в комнате, и не чёсана домашняя мохнатая плесень. С такой мыслью выскользнула в распахнутое окно, крылья сами понесли её собирать новое звонкое солнце.

00:05 

Неделя Серых Сипух. Айва

Щенок степной чайки
В доме с синими витражами никогда не было айвы. Он полон стекла, под которым запирали старые души из чёрных полей. Под полом жил душный железный запах, пробираясь наверх, ночью заползал в лёгкие, до хрипа в груди. Оттого и вены становились похожи на сухие ветки укропа, оттого на платке пионами расплетались капли крови.
В окнах утро – не утро, мрачно, и под руками с раскрасневшимися костяшками не видно тени, и лежала опись всех вещей, которую непременно нужно закончить до завтра. В зубах перо, сам, в клетчатой рубашке, сидел на седой лисьей шкуре, обложившись бумагами. Из грязных витрин, стоявших вокруг, поглядывали многочисленные книги в позолоченных переплётах, пожелтевшие ощеренные черепа, деревянные идолы в бурых пятнах, облезлые чучела, многоцветные стеклянные глаза с расширенными зрачками.
Они шептали, пели сухим, расползавшимся жуками, голосом, менялись местами, когда не были придавлены строгим взглядом. Потому уже пять лет работе не видно конца.
Не обижался – сам был вещью, упрятанной от чужих глаз под тёмные стёкла старого дома. Местных почти не видел, пусть и бродил по несколько дней в рыжих, с чёрной остью и белыми камнями, полях. Людей совсем не знал, и это тоже было стекло. Так боязно трогать синее, когда вокруг умыто всё грязью и жёлтым.
Вздрогнул от резкой боли в ноге. Обернулся – а это Седая Шкурка, в её истрёпанном меху потеряли в своё время десяток иголок и булавок, теперь, если что было не по ней, то кусалась не хуже живой лисы. На серебристую вздыбившуюся шерсть капала кровь.
Прислушавшись, понял, что вокруг говорили о той, кто вернётся с севера забирать всех потерянных. Плакали о том, что её передние лапы увязли в болотах, а задние – в далёком северном море. Не успеет вернуться до большой охоты, да и в городе заколочены крестом и словом все дома.
Руку в карман, зажмурившись, сжал в ладони два толстых чёрных когтя, что всегда носил при себе, тяжело вздохнул. Открыв глаза, погрозил окнам пальцем:
- Будете буянить - принесу полынь, и чужих приведу. Будут вас сами считать.
И, вторя его словам, на первом этаже раздался стук в дверь. Все затихли, тени хорьками свернулись под комодом, расписанный барсучий череп распался на три части, белоглазые мокрые духи рассыпались костяными бусинами по всему полу. Только Седая Шкурка любопытно топорщилась игольными ушками.
Поспешно, перепрыгивая через крутые ступеньки и дыры, спустился вниз. В прихожей было пусто, одни банки с водой и ведро, да лежало неживое, отдалённо напоминавшее тюленя, обмазанное жёлтой густой слизью, а само белое с большими чёрными пятнами на боку, сквозь них прорастал молочный вереск. По тёмным сосновым стенам жёлтыми ящерками расползались лишайники. Глухой пол истекал ветками рябины, сиреневым песком и сизыми перьями. Прибрать бы, но в единственную метлу, иссечённую изображениями галок, вселилось злокозненное с пыльной глоткой, и теперь у всех, кто брал её в руки, раскрывались многочисленные язвы и из них вываливались сороконожки с птичьими клювами. А говорят, что раньше её владелец мог понимать язык птиц.
Стук повторился, мерный, спокойный, не требование, а просьба. Стоит ли открывать? Ведь тяжёлая дверь никогда не запиралась, будь что-то и правда важное – сами бы вошли. Толкнул, и она со скрежетом открылась: на пороге стоял мужчина, на его плечи было накинуто нечто, сшитое из заплаток-лиц, а в руках держал белого петуха. У обоих была светлая бородка, чайные глаза, и сильные мозолистые пальцы.
Гостя звали Григорий, он жался к стене, виновато улыбаясь, сообщил, что его прислали с проверкой, мол, грядёт что-то. Нужно выносить, жечь, злые вещи.
- … так и не узнал Вашего имени.
читать дальше

@темы: Чёрные поля

23:27 

Сезон сухих крылатых рыб. Отрывок

Щенок степной чайки
Ввиду затянувшейся войны с повестью, подумала, что может кинуть из неё кусочек, благо оно само по себе живое. И даже может из окончательной версии уползти. Отрывок сказки из отрывка повести.

«…девочка спиной чувствовала, как на неё смотрят заплывшие глаза, что наблюдали за тем, как она собирала волчью ягоду на вечер. Прорастали из-под земли. И срывались с листьев и стеблей крыльями павлиньего глаза. Так же резко, как она выдирала с землёй и корнями растения и кидала их в ржавое железное ведро. Бесплодные малиновые крючки в клочья рвали платье. Папоротники больно хлестали по бедру, камни кололи босые грязные ноги. Весь путь пролегал по мокрым следам, ведь всегда запоздало находила дорогу, когда землю уже исходили до второй влаги лапы.
А ведь он зародился в доме, когда из леса принесли коготочки с мёртвого багрового ясеня. Зверь вырос, вытянулся из этих коготочков. А теперь, смотри, глаза его – волчья ягода. И, рыжие, словно в стылых медах, пальцы раскрывали людей - ткани человеческой плоти напоминают лепестки цветов. Так, перебирая люпины и прочую требуху, достал белые. Кости? Души?
Однажды девочка вернулась домой. А там никого не осталось. Стояли только по окнам в банках налитые красным пионы. Под столом, застеленным розоватыми закатными бликами, копошились и хрустели сухим крылом большие чёрные жуки с глазами на гладких спинах. Шикнула на них – выползли. Пыталась раздавить ногами – в ногу впилось ядовитое жало. Залезла на стул и уронила на них ведро. Откатилось к двери, из него потёк сок, что обильно сочился из чёрной ягоды. Им залило весь пол, а вскоре, жидкость подступила к горлу девочки. Она падала в мутной воде…
Города, и реки, и поля, бывало, вырастали из одной ветки. Так и погибель проросла из когтя.
Потоком девочку вынесло из дома, словно на серых скользких руках, в поле рыжей травы. Вся промокшая и наглотавшаяся жгучего горького сока, сидела и слегка удивлённо смотрела на небо, точнее на Зверя, растянувшегося на всю ширь: его спина вросла в синеву, хвост змеился облаком, из-за ушей разбегались звёзды. А глаза горели, словно два солнца, и язык, в буро-коричневых пятнах, свисал до самой земли.
Обтянув прилипшее к телу платье, девочка встала на дрожащих заячьих ногах и кинулась бежать. Спотыкаясь, цепляясь за сухие кусты и перепрыгивая мокрые овраги, слышала, как за спиной бока зверя шумно раздувались и ударялись о рёбра».

@настроение: если только доплыву

22:10 

Неделя серых лосей. День морского разлива. Из заметок о чужих божествах

Щенок степной чайки
Дырки невелики – игла идёт хорошо.
Приходится иногда белой ниткой пришивать подвылезший из шкурки пух тому, кто по второму исходу моря бродит и собирает города. От самых болот, набирая по колено бурой всякой жизни, лисьих перьев и чёрной клюквы, тянется сквозь глухой сосняк, барсучьи крутые норы, земные насквозь дыры. За ним, бывает, увязывается любопытный птичий нос или быстрые лапы с мягкими пальцами, но следуют недолго. В пустотах тела ярко скрипят звёзды и под пушистой губой непременно острый зуб.
Из леса выходит, обычно один, к покинутым заводам, разобранным заборам и разбитым поездам. Долго присматривается, щуря тёмный глаз через монокль-бутылочное стекло: кое-что кидает за пазуху, что-то надкусывает и оставляет. Порой ложится на сухую болезненную землю и слушает, как она смеётся, сам почти не дышит – только тихо шурша крылом, сорока вплетает в его бороду леску, ленты и провода. Сам качает головой, осматривает ржавь и гарь неба, вытянув шею так высоко, что из тяжёлого ворота выпадают лягушки и лесной дождь. И так до третьего исхода – на третьем исходе, ведь известно, в городе бывают другие, а тридцать шесть тяжёлых, луной подкованных, ног и так слишком много для одного места и времени.
Но было дело – задержался даже до первой воды. Всё потому, что одна находка пришлась ему по вкусу – осторожно трогал её каждым копытом. Касался шершавым языком, а названия не находил - неизвестна была вещь его языку. Ищи, не ищи, а толку. А тут и время одевать рога пришло, и с солёной водой на берег должно было вынести других.

Отряхнулся ото мха и пыли, вспомнил, что где-то воробьи подобрали к его находке смысл «сидящий», водрузил свою находку на плечо. И вышел встречать таких же, как он сам, чужих этому месту. У других были солёные лапы и глаза, и из стороны в сторону лающие хвосты-платочки. Встречали удивлённо, но тепло, тыкаясь мокрыми носами в его серые ноги.
И без слов понятно – приходит большая вода и гонит солёные маленькие лапы, уходит – и вновь нет покоя мокрым языкам. Мысль была странная, как морская полынь, жевалась горько. А потом в сером загривке крякнула утка, запутавшаяся, верно, в многочисленных косах, и вывела его из задумчивости. Склонил резко голову безрогую к самой земле. Коротколапые подняли хвосты, переглядывались. Видно было, что готовы куда угодно, лишь бы земля без моря, больше думали, как всем поместиться. Решились. Устроились друг на дружке, со стороны, точно лосиные, размашистые рога получились, разве что ни одни рога, даже самые звонкие, так весело не лают, встречая солнца.
Обратный путь был морем и долог. На мохнатых ногах успели отрасти кустики соли, выцвело всё бутылочное стекло, совсем потрепалась шкурка – из неё выглядывали пучеглазые рыбины, потускнели луны-подковы. В лес вернулись к новому сезону, потому почти ритуально распустил «рога» за трухлявым пнём, на горбатой опушке, поросшей малиной и заваленной любимым хламом: двуносым чайником, телевизором, газетами, скалкой и кочергой. Все свои скулили, прощаясь, толпой жались к серому боку, смахивали с густой шерсти соль. Он тёплыми губами целовал каждого в лоб, и на каждом клыкастом, улыбающемся чёрными губами, лице распускалось крошечное солнце. А после ушёл.

Куда-то глубоко, куда никогда не дотягивалась ни рука, ни лапа даже самого сильного колдуна. В месте вне корней и часов он раскладывал слова всё ещё живых, пусть и пустых, домов, ветряных мельниц, поросших грибами и борщевиком станций, пятнистых дорог. Собирал из них города, в щели заталкивал куски собственной шкурки, на рассветы отдал пару лунных подков. Полушептал-полумурчал одним горлом, что будет ещё время новому миру-ростку, пустить корни, распустить крылья, раскрыться, как весной в поле раскрываются цветы. А пока, свернувшись клубком на рыжей находке-табуретке, обрастая городами и полями, Малый мир спит.

@темы: за стенкой

13:04 

Неделя пустых ведер. День третий. Не о весне

Щенок степной чайки
Пахло синевой, солью и скользким вечером. Закрыв глаза можно было думать, что ног касаются, спрятанные в воротничках-крыльях, сухие клювы вялых маков, что из-под рёбер прорастают тёплые белёсые ветки и под слабыми пальцами кости складываются в хрупкие дома, церквушки, улочки. Целый мир между голубоватых ладоней... рассыпается снегом, стоит лишь открыть глаза.
Из зарешёченного окна на зелёную сухую плитку сыпались уличные блики, перемешенные с пылью, угрюмые стены давились серостью. В полутьме собственные искусанные и дрожащие руки пытались наугад вытащить из памяти что-то важное:
- Война началась, там... наверху... - запнулась. Собственный голос казался слишком громким - грохотал, путался в костях.
- Идиотка, война закончилась ещё полвека назад, - сорвалось с губ человека, лежащего на соседней койке.
- Я слышу, как они кричат, как осыпается старый мост…
- Это всё метель, не бери в голову. Да и не за что сражаться, не осталась огня ни на ненависть, ни на любовь.
Пусть так. Возражать она не стала, как и всегда, верила ему. Ведь глупо спорить о жизни тому, кто каждый день видит мир всего пять часов, и в это время отходит от душной всепоглощающей темноты.
Потёрла чёрные горячие виски – всё-таки чего-то не хватало под светом хрупких ламп. Сбив девушку с мысли, сосед продолжил:
- Ха. И всё-таки моя хромоногая и сегодня не придёт. Я здесь по её милости уже три кануна нового года, теперь вот четвёртый будет.
Поморщилась, слова сами легли на язык:
- Ты же ей ногу прокусил. До кости. Она теперь никогда не вернётся.
Он нахмурился - казалось, что сейчас его изуродованные губы растянутся, обнажив двойной ряд острых зубов и чёрный, блестящий язык, и прощай тогда голова. Вдруг изнутри в голове распустился горький лиловый георгин. Вспомнила, как ночью, пробираясь в коридоре наткнулась на обмякшее обезглавленное тельце.
- Ох, Пенни… Нет, ты настоящее чудище, к тебе точно никто не вернётся!
- Остынь, это была всего лишь кошка.
- Что, радоваться, что не человек, да?
Отвернувшись, решила, что теперь обиделась и говорить с ним не будет. Уверенности в этом хватило минут на десять, сомнений – на пять. Потом поняла, что тратить часы света на ничего – непозволительная роскошь. А слушать одно дыхание надоело – оно просачивалось даже сквозь темноту, только более глухое, звериное.
Обернувшись, кивнула ему - почти простила. Часто ссорились по-настоящему, но никогда надолго. Оба существовали лишь на словах, а слова, впрочем, как и мысли, вырастали не из собственных костей, не из пепельных молчаливых стен, и даже не из изморози на рассохшемся окне.
- Может… Как всегда?
Каждый раз он рассказывал ей истории: частью настоящие, порой звонкие, как упавший таз; частью, перепутанные с выдумкой, словно венки из маргариток. Но это было не важно, ведь, закрыв глаза можно было жить.
- Пошли лучше посмотрим на снег. Хотя бы в честь праздника можем себе это позволить.
Девушка встрепенулась – его глаза, сегодня особенно рыжие, напоминали пару свернувшихся калачиком огненных соколов.
- На не заоконный снег?
- Боишься? Не бойся, мы ненадолго.
- Всё хорошо, я хочу.
Запах улицы, доносившийся из щелей в окне, больно кололся, а идея жгла. Забавно, что раньше об этом даже не задумывалась, ведь в многочисленных коридорах вечно теряли воспоминания, вещи, людей. Даже если бы врачи спохватились, то беглецов бы долго искали – слишком много было путей-выходов.
В шкафчике тёплой одежды не обнаружилось, валялись одни бесполезные бутылки и старенький чайник. Но холода девушка не боялась - всегда думала, что у неё очень горячая кровь. Ведь в её руках таяли города, и из горла, порой шёл кучерявый пар. За соседа тоже не беспокоилась – точно знала, что под его кожей растёт густое жёсткое перо. Его она заметила, когда медсестра обрабатывала раны – человеческая кожа мешалась, болела, а потому сосед местами её просто сдирал, обнажая чешуйки и пух.
Единодушно решили не рисковать и не обременять себя поисками верхней одежды.
В коридорчиках было странно и зябко.
Бесконечные ряды дверей с номерами. Сверху и снизу слышались звуки: обрывки фраз, потрескивающий шёпот кабеля, и механические перестуки между первым и вторым этажом. Двери судорожно менялись, а номера всегда оставались одни и те же, одни и те же. Казалось, что блуждают в сердце чудовища с тысячью-другой одинаковых клапанов. Иногда двери были приоткрыты, и мелькали чьи-то голые ноги или ножки стульев на влажном полу. Потом, вероятно после того, как увидели что-то, что видеть было не положено, их двоих просто выплюнуло на улицу.

Девушка была заворожена заоконным миром: он весь бесконечно раскрывался в запахах, ощущениях и бликах. На щеках зарозовели лилии и опьянённые свободой, раздразнённые пробирающим морозом, беглецы рванули, куда глаза глядят, словно бы за ними гнались вся больница, с её докторами, медсёстрами и ржавыми вёдрами из-под протекающих рукомойников.

@темы: зарисовки

19:19 

Неделя болота. День разбитых туманов. Свобода

Щенок степной чайки
Закатное солнце сползало в глотку змеящейся фиолетовой тени. Пушистым туманом оперились берега, только изредка в густой листве проплывали холодные огни или пролетала, едва касаясь водной кромки, длинноногая птица с рябыми крыльями. Шумно, задевая сухой рогоз, вброд по мелкому озеру шли двое: гибкая Ясколка с острыми тёмными глазами и задумчивый юноша, Хорь по роду. Девушка, щурясь, смотрела то на своего спутника, то на безмолвную водную гладь. Воздух был пронизан Дождь–зверем. Липкий мокрый запах был повсюду, им пропахли кремовые кувшинки и тонкое платье Ясколки. Неудивительно, что ловцы потеряли след и брели теперь вслепую – к вечеру следующего дня в деревушке близ Крысиного Лога быть дождю, это точно, хоть теперь становись тучей и в собственных руках носи воду. А всё потому, что плечом к плечу с ней стоял не её брат - старший Куница, настигавший зверя даже в кровавых колодцах, а некий, странно даже подумать как затесавшийся среди погодников колдун. Ясколка хорошо путала зверя в его сухой трескучей гриве, но не успела ещё научиться брать след, потому, покрытая буро-зелёной грязью, раздосадованная младшая Куница, стиснув кулаки, только и могла тихо вздыхать и продолжать идти, распугивая серобоких лягушек. Ноги увязали в скользком иле, холодная мокрая одежда прилипала к телу.

- Хорёк, доставай нож.

Юноша без промедления вытащил простое костяное лезвие и вопросительно посмотрел на Ясколку. В башне его назначили девушке в помощь, словно бы рассчитывая, что магия убережёт их от беды. Но ловца спасает только опыт, которого не было у Хоря и не доставало самой девушке: она-то мечтала не выискивать по трясинам тяжёлых тварей, напротив, гнать с гор лёгких небесных существ. Если бы только брат не был против этого. Отдав нож, юноша настороженно огляделся, на его смуглой шее топорщились прозрачные, с радужными разводами, вибриссы. Ясколка провела лезвием по воде и ударила наугад. Невозможно было не попасть, - зверь был повсюду, - и в озеро полилась тёмная, как пасмурное небо, кровь. Миг - и над водой, прямо перед ловцами показалось то, что они так долго искали, – гривастая голова Дождь-зверя. Он был очень стар, время стёрло уши и шкуру, вымыло глаза, обнажив чёрные провалы. Только белели ветвистые рога и полное от воды бычье брюхо. От его дыхания стыла кровь и синели руки. Зверь щерился и рычал, его слепая морда глядела в сторону колдуна: чудище не видело - чувствовало его присутствие. Хорь начал осторожно отходить. Ясколка обошла тварь с другой стороны и увидела, что в его плоть вросли толстые слизкие стебли, они прорастали насквозь и крепко держали чудище, как на привязи. По-хорошему стоило бы уйти, оставить слишком сильного зверя, но девушка не хотела сдаваться и, приблизившись к чудищу, начала освобождать его. Стебли, выскальзывая из рук, плохо, но поддавались. Вскоре колдуну пришлось нелегко: тварь начала кидаться, бурлила вода и разлетались клочья тины. Ясколку Хорь раздражал, но ей было больно думать, что кто-то разделит участь её брата, чью душу забрало речное чудище после неудачной ловли. Возможно, колдуна направили сюда не помогать, а на растерзание зверю, чтобы Ясколка могла без проблем сладить с дикой тварью, и одна эта мысль оскорбляла младшую Куницу. Когда зверь был почти освобождён, девушка с размаху ударила тварь рукой по белому гладкому боку, отчего чудище резко дёрнулось в сторону Ясколки, оборвав последние стебли, поднялось в воздух и замерло. Возможно, тварь отвыкла от свободы и теперь не могла понять это своё новое состояние, но, провисев минуту-другую, существо с бычьей головой и неуклюжим телом взмыло ввысь духом, легко, подобно птице…

…растерев колдуну замороженные руки, ловчие вернулись в башню. К тому времени было уже совсем темно, только дрожал стылый месяц и серебрились облака. Расстроенная Ясколка, ни с кем не разговаривая и не советуясь, собрала вещи и уехала в столицу, надеясь примкнуть к погонщикам - благо у девушки были музыкальные задатки и жажда прожить жизнь пусть и бедно, но красиво. Промёрзший до костей Хорь долго болел, а после выздоровления забросил службу в городе и занялся изучением местных озёрных и болотных тварей.

00:15 

Неделя Зимнего Тепла. День шестой. Ритуал

Щенок степной чайки
Утром даже в доме слышно, как во дворе постукивают чёрные когти, как хрустит под ними чешуйчатая буро-рыжая трава. И на порог не выйти - там волки. Они поют горькие сказки своей пыльной звезде. Волчья шерсть поросла серым мхом, пахнет чернозёмом и солнцем, из их пастей стекает свет. Они трутся исхудавшими боками о железные колышки, вбитые в землю. Жадно лижут сизые тени и разочарованно скрипят зубами на бараньньи ножки дымчатых облаков. Выходить из дома нельзя, но щёлкает дверной замок и к волкам выбегает хрупкая девчушка с накинутым на плечи чёрном платком, расшитым золотой нитью. Девушка обнимает волков, они лижут её бледные колени и локти, дышат теплом. Прижимаются и доверительно шепчут на ухо свои тайны о непрожитых жизнях. Девушка накинув на голову платок, обращается чёрным оленем и минуя ограду из колышков, и овраг бежит, а волки, разгорячённые тёмным молодым цветом, гонят её к морю. Вода полнится звёздным светом, под лапами скользит мокрая галька. Под мощными зубами хрустят застывшие, закостеневшие оленьи кости. А потом её шкуру отмывают в воде, в море стекает чёрная кровь. И съев пульсирующее, холодное сердце, волки уходят.
А на следующее утро море выносит на берег живого солнечного волчонка.

@музыка: Нагуаль - Кит

@настроение: В обнимку с Рыжим Солнышком

@темы: За стенкой

21:16 

Неделя Разрухи. Вернулась с одеялом в лапах.

Щенок степной чайки
Последний любил трамваи. Он их не понимал, но по утрам всенепременно приходил на продрогшую остановку и ловил один, переливающийся бирюзовым и чёрным, с мятым боком, садился на жёсткое сидение, и прижимаясь к стеклу, до самых своих холмов считал плывущие за окном кудрявые туманы. Иногда рядом с ним присаживался кто-то с медной ручкой за ухом и стопкой листов в клетчатом кармане, или с бубенцами на залатанной спине, а один раз это была девчонка с подолом, полным морошки и рыжей травы. Но это не важно, ведь было больно от ран, что сочились золотом и шмелями. Было больно от того, что не прилетели этой весной птицы, что некому выклёвывать из облаков небесную соль. А по обочинам уже выкатили храмовые, степенные камни. И тени от них, разбуженные рассветным солнцем, плясали, точно вороны, вокруг мёртвой крысы. Тем временем в трамвай протиснулись двое – победоносный при пере и венце и его оруженосец с тоскливой серой смертью под мышкой, и Последний понял, что верно уже его остановка. Он вышел, ведь дальше путь лежит по воздуху, что для существа бескрылого граничит с самоубийством. Чудесны шуршащие тяжёлые облака, и молоко, разлитое небесной кошкой, и перемигивающиеся огни. Только больно от ран, что сочатся свинцом и молью, больно от того, что некуда вернуться.

@темы: зарисовки, странное что-то

18:24 

Воспоминание о неделе Лисы. Осень

Щенок степной чайки
Распустив рябые хвосты, проронила рябина весть – красную ниточку. Скользнула та под сырые мостцы, где проглотил её губастый сом. А князь Осень женится. Ведёт под руку невесту свою светло-девицу, сам чернозубый, чернолобый, да с ржавой гривою. А у девы-лебёдушки белые пёрышки на бёдрах, да под локотком. И кожа тонкая, серая сквозь неё рыбины светятся. Идёт под звонкий венец, под терновый. Только на губах что-то пепельно-горькое застыло. А жених укрывает босоногую шёлковым листом, прижимает к груди, да целует в виски сребропёрые. Сойкой, синицею, плачет ветер да по старым своим костям. И колокольцами копытца у жениха по мостовой стучат. Невеста ручки перепончатые заламывает, да на небо всё украдкой поглядывает. Княжич подаёт лебёдушке вино чёрное – от тоски, от тоски-матушки. Да горе – батюшка, на дно тянет. А в приданное сундук прошлогодних осенних яблок, гнилых. Горько! К щеке прикасаются чёрные губы. И тонет в реке букет – седая полынь и ивовый прут, утянут на дно русалки.
Идёт девица по реке, в ряску, да в бурый лист укутана. Идёт утопница, да за Рыжего князя.

@музыка: Тургор

@настроение: Утонула в рыжем меху тёмных трав

@темы: зарисовки

00:48 

Неделя Солнца. День второй. Трое

Щенок степной чайки
Как погибают Твари
Грязной проседью наливался чёрный мех и облекался пылью мутный силуэт. Сотканная миллионом чернильных капель извивалась на плече рассечённая плоть. Живое гнилостно-тёплое дыханье пополам с болью и страхом, белым дымом рассеивалось в ледяном кислороде. Обсидиановый блеск мёртвых скал прочёркивал три ступеньки за грань, до забытья, в сплетении холода и багровых капель. Жестокий шёпот теней в ощеренном оскале тлеющей злобы. Тихий хромоватый шаг по краю. Безумное небо и гранитные своды кружатся в адской круговерти. Белая пелена перед глазами, багряные подтёки. Стук капель, железного сердца. Хрип… Тёплая кровь. Рассечённые лапы, соскальзывающие с мокрого камня. Немое смятение. Удар о дно ущелья. Стон ломающегося тела. Дёрганые движения в цепях агонии. Жажда. Беззвучный сломанный ад. Высунутый язык, лижущий холодный камень. Рассвет. Жадные лучи солнца, пожирающие мутную плоть. Оскаленное подобие улыбки на окровавленных губах…

***
Лепестки тонкой розы. Тянутся. Бледные. Мёртвые пальцы. Прижимают к земле. Сухой камыш. Шепчет. В безудержном вое. Боль. Разбита на тысячи и тысячи кусков. Острые. Когти дикого шиповника. Багровые. Первые капли.Бездумно несли саван. Ссохшиеся руки. Сокроют. Облака. Бегут по небу. Огоньки. Тают. Мысли, слитые в оцепеневшее. Сердце. Ещё бьётся. Ковыль, хрупкими метёлками. Щекочет слепую богиню. Её смех. Как чужая агония. Испитая узником. В оковах. Твоей милости. Нет. Скажут громогласно. Трепещущие листья. Падают. Сбитые ветром. Белые перья. Опадают на грудь. Хлопья пепла. Чистые. Последние секунды.

***
Бледная, хмурая. Поёт. Русалка на дне реки. Над нею птицы.Лохмотья душистой пены. Речной. Вьются. В душной воде. Рыбы. От жажды. Рот разевая.Русалка. В гнилых камышах. От скуки. Мается. Тополь изнеженный. Солнцем.Палящий диск. Отражается в мутной воде. Полоской света на бледном лице. Русалка. В невинной улыбке. Кривит губы. Иссохлись от пьянящей жары. Берега. Реки. Давеча до краёв. Бурым илом. Полной. Грудью. Кричать. Крик. Вырвался излёгких. Холодной иволгой. Волочится. Золотом. Облепленный. Листьями мёртвых кувшинок. Чешуйчатый хвост. Горькой. Гнали княгиню. Полынью. Таёжной реки.

@музыка: Стук медных когтей

@настроение: Старенькое такое, но любимое

@темы: за стенкой

20:25 

Неделя мокрого ветра. День четвёртый. Бывалая

Щенок степной чайки
Художник - Jacek Yerka

Лоскутки первого света на деревянном полу чердака, где чутко дремало сморщенное мокрое тепло. В стене скрежетала седая полузабытая крыса. Горько тянуло болезнью, пробиваясь даже через густой запах жгучей полыни. И обжигал лёгкие тихий шёпот. По крутой лестнице глухой стук тяжёлых когтей. Изящный силуэт изуродованного лица, волчьего, исписанного старыми шрамами, с розовыми проплешинами. И дрожащие смоляные губы. Молоко и уголь. Бывалая. Морщась от резкого запаха, легла голым брюхом на щербатые доски.
- Больно тебе? – почти не слушались иссохшиеся губы.
Скрестив лапы, положила голову.Смеясь.Живой дух из плоти и крови. Языком, легко, неуверенно трогала подушечки пальцев. Волком до кончиков пепельной шерсти. Добровольный обет молчания. Плыла за окном старая осень, накинув на седые волосы платком обрывок тумана. Затянула мутью, размокают мысли.
- Ты простишь... Правда? - зная, что не ответит.
Выгнув спину, бормотала себе под нос что-то волчье.
- Что шепчешь? - зная, что не простит.
Красивый взгляд, человеческий. Жалко, глаза звериные, колкие и вязкие, как янтарь.
- Уже не важно, у меня за душой гниль и мёртвая кровь. - тело сотрясал мучительный кашель - Что мне твоё безмолвие? - Отпускаю...
Прищуренные глаза. Благодарные. Покачивая половиной хвоста, брела вниз. Душить курочек, вестимо. Будет тебе от хозяюшки.
И пусто, и больно, только шепчут безмолвные духи - бледные демоны... И колотится в груди жгучая зараза. Не простит Не отпустит и на последнем вздохе. Ведь я тоже... Бывалый.

@музыка: Tori Amos

@настроение: Мокрая полынь

@темы: за стенкой

21:00 

Ещё одна чайка. Зарисовка

Щенок степной чайки
художник - Jacek Yerka

Крики чаек. А он прокрался незаметно. Небрежный худой рассвет. Повис холодными обломками пустого солнца над бездной. Рассвет не принёс тепла, да и кто бы смог его пронести сквозь клыки-нити старой пропасти, но беззубые скалы-термитники обнажили едкие хищные огни. И далеко внизу, в душной темноте застонала старая тварь, густой смолою полная, река. Бархатно-синие тени. Потянуло черникой и глиной.
Звонкие каблуки, родинка под ухом и трепетно прижимаемая к груди старая шляпка. Спешить не было смысла, но трепетное чувство разгоралось внутри. Маленькое торжество. Выложенная светлым камнем площадка дрожала пятнами белых витрин. Безликих. Пришлось жмуриться от горького света. Горячая ладонь легка на медную ручку. Дверь открылась легко, словно и ждала гостью. Зазвенели робкие колокольчики.
Сумасшедшая белизна резала глаза. Слезились. И стеллажи, перья, книги.
Книги, перья, стеллажи.
- Здравствуйте, юная леди.
И когда это тишина научилась говорить? Обернулась. А, старый профессор, седой, точно чайка. Скромный полупоклон. Не надо лишних слов - пустое.
-Наш спор, помните? - её грустный голос.
- Как же не упомнить, то прелюбопытный научный дискус!
- Да, Вы уверяли...
-Что кроме чаек, здесь и не сыскать иной птицы. Извольте показывать опровержение сего факта. Она учтиво склонила голову, хитро посмотрев на старика, и опустила на стол белую шляпку. Из неё выкарабкалось нечто. Влажные чёрные бока, четыре обтрёпанных крыла и короткий торс без шеи. -Вот, разве это чайка?
-Погодите, юная леди…
Мужчина, даже не глядя на диковинное существо, обошёл шкаф и вытащил книгу.
-Определитель, - продемонстрировал собеседнице своё самое дорогое в тиснёной обложке. - Нынче память изволит шалить... Хм, посмотрим, Чайки...
Существо внимательно наблюдало за учёным мужем.
-Птица светлого серебристо-белого окрасу. На глазах у девушки склизкая кожа существа посветлела и вытянулась в сухие жёсткие перья.
-Обладает розоватыми перепончатыми лапами.
Искривлённые пальцы перестали походить на собачьи и срослись нежной перепонкой.
-Хм, и клюв. Слегка загнутый с красным пятнышком.
Существо зашлёпало по столу. Покачиваясь, из слабого тельца выгнулась птичья голова. Мужчина захлопнул книгу. И посмотрел на птицу.
-Ну Вы посмотрите, чудесный представитель Larus argentatus! - торжественно произнёс он, взяв чайку на руки.
- Боюсь, и на этот раз Вам не удалось удивить меня. Впредь будьте осмотрительнее, - сказал старик, протягивая птицу собеседнице.
Тепло рук хозяйки успокоило чайку. Нахохлившись, она спрятала голову в
серебристые перья.
-Бывайте.
Девушка вышла в густую синь. Вздохнув, посмотрела на птицу.
-Эх, ещё одна неприкаянная. Ну, чайка, так чайка... Лети!
В пустоте раздавались звонкие крики белёсых птиц. И ещё одной чайки.

@музыка: Крики чаек

@настроение: Оперённое

@темы: зарисовки

Некрополь хребта солёного пепла

главная